воскресенье, 7 сентября 2014 г.

Участник конкурса в номинации "Проза" Баннова Татьяна

Ромашковое поле
- Наш пострел везде поспел! – бабушка стоит на кухне, руки в боки. Вид довольно грозный, но я-то знаю, что она не станет меня ругать. Я встала рано и уже успела сбегать на Волгу, наловить  плотвички для ухи. Это мое новое увлечение – рыбалка. Вскакиваю ни свет, ни заря, выхожу  на цыпочках  из комнаты, беру в чулане удочки и ведерко – и на реку. В кармане с вечера заготовленное тесто для наживки и  кусок хлеба на прикорм. Пока  дойду до берега, не выдержу – сгрызу добрую половину горбушки.
Тихо  на берегу, зябко: солнце только всходит, ещё не греет. Волны ласково  плещут о камни, ивы полощут косы в воде. Но любоваться некогда - я не свожу  глаз с поплавка, сделанным дедом из пенопласта. Ну? Ну же?

Рыбаки спускают лодки на воду: у них серьезная задача, от улова зависит сегодняшняя выручка. Мой детский азарт и смешит их, и вызывает уважение.  Они попривыкли ко мне за лето, дают советы, делятся прикормом или червями.

Улов есть! Я бегу домой, по пути собирая букет.  Бабушка очень любит полевые цветы, особенно ромашки. Но их как раз  почему-то нет –  неромашковое  выдалось лето. В букете синие глазки цикория, солнышко пижмы и упоительный румяный мышиный горошек.
-Завтракать-то будешь? – спрашивает бабушка.
Конечно, буду, что за вопрос!  Мне десять лет, аппетит отменный: кусочек хлеба, взятый на реку, только раздразнил его.  От горячего чаю я бы тоже не отказалась – пока бежала  через поле, вся  вымокла от росы.
Бабушка готовит на стол,  а я достаю со шкафа белую фарфоровую вазу и ставлю свой букет. На  огромном кухонном столе он выглядит так нарядно!
-А ромашек чего не  нарвала? – спрашивает бабушка.
-Так нету, - отвечаю я с набитым ртом.
-Люблю  их,  - задумчиво говорит бабушка.  – Это из детства ещё  - ромашки.
Я замираю с вилкой у рта. Как  люблю бабушкины рассказы! Только вот она почему-то нечасто меня балует. Разве  когда болею, лежу с высокой температурой, она жалеет меня,  садится рядом и рассказывает случаи из жизни. Ромашковую историю я точно не слышала. Спросить – не спросить? Спугну ещё!
 Но, видимо, сегодня мой день.  Бабушка садится рядом, подливает мне чаю и  наливает себе кипятка в старую цветастую кружку.
-Я маленькая тогда была. Куда моложе, чем ты – семь годочков только исполнилось.
Война началась. Нас в доме пятеро ребятишек. Вставали мы  в пять утра: но не на рыбалку бегали, а работали. Я уходила на весь день корову пасти. Дурная она была у нас, с норовом - в стаде не ходила, сбегала от пастуха.  Вечером ведет пастух коров обратно и костерит нашу  на чем свет стоит: «Забирай,- говорит маме, - дуру окаянную, да забей лучше!»
А как забить? В каждой кружке молока –  жизнь!
В общем, пришлось мне за ней по полям бегать,  да лазить по кручам всяким.  Куда  её только не заносило! Я, бывало, плачу: «Вернись,- кричу, - вернись! Куды тя понесло?», - а она знай себе чешет…
Корову  приведу,   надо за водой  бежать. Это ведь  сейчас – краник открыл,  водичка побежала - бери, сколь надо. А тогда - хватай ведра и  на Волгу. Ладно, вниз -  с горочки бежишь, а вот с полными ведрами, да на кручу взберись-ка!
И все равно: корова есть, огород есть - голода не было.

А вот когда мост бомбили, было страшно. Его ещё при царе построили, а войну бомбить стали, чтоб поезда не могли переправлять ни людей, ни продовольствие.
Вот страху мы тогда натерпелись – я и младшие братья спрячемся за голландкой и стоим, трясемся.  Изба от взрывов содрогается: рядом мост-то, километрах в двадцати. Того и гляди,  бомба в избу попадет!
А у нас и занавесок на окнах не было. Мне, малой, тогда казалось - будь на окне занавески -  не увидит нас фашист, не заметит.  А так: окна голые, мы  на виду, только и места спрятаться, что за голландкой. Стоим там, маленькие, напуганные, ревем в голос.

И в огороде потом до-о-лго ничего посадить не могли. Осколков от снарядов  было больше, чем земли.  Их выкапывали, грузили на тележку и вывозили под  кручу.
А потом вдруг тихо стало. Кончились бомбежки.
Матери снова в колхоз на работу вышли. Тогда уже тяжелее стало, картошку не посадишь, хлеб по карточкам, и то не всегда привозили - не столичный город. Ладно, хоть корова была.
Стала я подрабатывать. Девятый год уж мне пошел.  Я смуглая была, чернявая:
глаза черные, волосы черные. И боевая была девчонка, ничего не скажу. Брали меня соседи в няньки:
-Эй, - кричат матери, - дай-ка нам на денек твою цыганочку.
Платили едой. Кому тогда деньги были нужны – чего на них купишь? Я со своими младшими,  да с соседскими ребятишками весь день и нянчусь. Выдумщица я была, любили они меня шибко, хвостом ходили – то кукол из тряпок наделаю, то  корабликов из коры  - и идем пускать на Волгу.
 Пока я с детьми сидела, корову Варя пасла - старшая сестра. Приходит: ноги, руки в кровь исцарапаны, шипит на меня:
-У-у-у-у, цыганка! Сама иди завтра со скотиной, я лучше за детьми пригляжу.
Только соседи ей не больно  доверяли. Загуляется с подружками, убежит на реку, про детей напрочь  забудет.

 У нас за дворами поле было огромное, ромашек не счесть! Бегали туда играть с девчонками: наплетем венков, гадаем. А как же, и тогда гадали «любит-не любит». Мальчик мне один нравился – Юрок. Взрослый, Варькин ровесник. На него и гадала, все выходило:  «Любит»!   А он с Варьки глаз не сводил, все ей ромашки приносил.  Ух, я злилась! Варька ведь не больно красивая – рыжая, вся в веснушках. Глаза, правда, синие – как васильки. И  четырнадцать ей, а мне восемь. Где уж  с ней тягаться!

Как-то  полезла я во дворе на яблоню, чтоб ребятишкам яблок нарвать. Они ещё совсем зеленые были, недозрелые, но мы все равно их ели, с хрустом! Во рту становилось кисло-горько, в жару пить не  так хотелось.
 Вижу,  Юрок с Варькой идут, и  вид у них такой таинственный. Я затаилась, аж дышать боюсь – а ну как заметят! Эх, и влетит мне тогда!
 А они как назло прямо к дереву идут, и  голову даже не подымут, так увлечены своим секретом.
Сели  на землю, Юрок бумагу какую-то достал: я все глаза сломала, глядючи, но все-таки углядела, карта это! Никак на фронт собрались!
Юрок тихонько Варе:
-Не проспи, смотри!
-Сам не проспи, - огрызнулась Варька.
 Тут моя ветка возьми и обломись. Я  с треском полетела вниз, ладно, ничего себе не переломала. Варька тут же  схватила меня за ухо:
- Ах, цыга-анка проклятая! Шпионить вздумала?
- Пусти! Пусти, говорю,  я мамке пожалуюсь!
-Я те пожалуюсь, я те пожалуюсь! Так отхожу по одному месту, что мало не покажется!
- А вот и расскажу! -  Ухо распухло,  но Варька держала крепко, - И никуда вы не сбежите! Мамка в сарайке запрет…да пусти же!
Тут вмешался Юрок:
-Алечка, – ласково так сказал, я аж остолбенела. Все  цыганка, да цыганка, а тут на тебе – Алечка! - Не рассказывай никому.  Хочешь, с нами пойдем?
-Ты сдурел? Куда с такой-то? – оторопела Варя.
А Юрок  глазом ей моргает: «Молчи!»
Ага!  Им главное, чтоб я не нажаловалась, а как усну - они  дадут деру!

Да не ту провести захотели - я спать вообще не легла. Все сидела, щипала себя за ногу, чтоб глаза не смыкались.
 Слышу, наконец, Варька завозилась на лавке. «Ага, - думаю, - не уйдешь  без меня!» Варька - юрк под печку,  схватила холщовый мешок и бежать. Я за ней.
Она за околицу, да на поле ромашковое побежала. Там  с Юрком и  встретилась. А уж светать стало, заметить могли. Я в траве затаилась. Они идут, и я бегу, пригибаюсь, прячусь в высокой траве. Устала, из сил выбилась – да на осиное гнездо встала, будь оно неладно. Заорала во всю мочь!
 Варька кинулась ко мне. А потом от меня! Эх, и  злющие осы попались: насилу ноги унесли. Меня покусали – щеку и руку тут же раздуло, как подушку.
Но я не заплакала. Варька идет молча, злится, а Юрок  хохочет: «Ну, цыганочка, ну, боец!»

Пошли мы вместе – не возвращаться же… Долго шли. Я ныть начала:
- Варь, дай попить!
А та все ещё злится, говорит Юрку:
 – С малым дитем не возьмут нас, домой погонят!
 -  С малым дитем, ага?  - возмутилась я - Да я на любое дерево залезу, в любую щель подползу, в тыл врага проберусь.  А ты кобыла здоровая! - тут Варька кинулась на меня, и быть  драке, но  Юрок прикрикнул:
-Обеих  вас выпороть, да к мамке отправить!
 Дал мне попить из фляги. Настоящей, солдатской.  А сам все с картой сверялся. Линия фронта близко подошла  к нашему селу. По ночам особенно слышны были залпы орудий. Но все-таки, это было далеко от дома.
Дома – мама, а тут –  война. И мы идем  на эту войну.

-Стой! Стрелять буду!  - мы  приросли к земле от страха. Со всех сторон к нам бежали солдаты.
-Дяденьки, не стреляйте, – крикнула я им. - Мы свои! Мы воевать пришли!
Тут  Юрок в себя малость пришел, замахал руками, закричал:
- Свои, не стреляйте!
Солдаты обступили нас. Один, что постарше, сердито буркнул:
-Свои! Ступайте домой, вояки - тут вам не игрушки.
Юрок аж побледнел весь: «Не пойду домой, мол, что хотите делайте!»
Старшой прикрикнул на него:
– Один мужик, поди, в семье остался? Не совестно мать оставлять? Симоненко – ну-ка,  проводь их!
 Солдатик, молоденький совсем, улыбнулся нам и мотнул головой, мол – айда обратно!

Домой мы шли не разговаривая. Юрку было до слез обидно. Варя молчала, но, как стали к селу подходить, меня по головке погладила. «Чего это она, - думаю, -  солнцем  напекло, что ли?»
А кругом – красота! Небо синее-синее, травы голову склонили, зной, тишина…
Дошли до ромашкового поля. Тут солдат нас удивил: сначала нарвал целую охапку ромашек, а потом лег на спину,  голову запрокинул  и в небо смотрит. Гляжу – батюшки святы, да он плачет!
«Какой-то не настоящий солдат, - думаю, - настоящий бы плакать не стал».
Сейчас мне понятно, дуре старой, что не знал он – увидит ли ещё  небо, ромашки,  детей.
Потом он встал, улыбнулся нам совсем по-детски:
-Ну, тут добежите уж до дому-то, - говорит и протягивает  мешок Варьке.
-Сестренка? – кивает  мне, - На-ка, держи!
И дарит мне, как взрослой, целую охапку ромашек.

Мать выпорола и меня, и Варю. Сначала за то, что сбежали. Потом за то, что в дом не зазвали солдата – молока бы хоть, дурехи, ему налили!
В мешке, что он отдал Варе, были тушенка и хлеб.
На ужин у нас была картошка с тушенкой.  Ничего вкуснее я в жизни не едала!
А ромашки я на стол поставила. Налила в жестяную банку воды и поставила.
С тех пор на ромашки смотреть спокойно не могу,  все вспоминаю его. Больше полвека прошло, а я как сейчас помню, как лег он головой в ромашки эти, на небо смотрит – и говорит, что от солнышка глаза слезятся.

Ну, все! Заговорилась я с тобой, - спохватилась бабушка, глядя на часы. - Время-то уже!
Она засуетилась, захлопотала по хозяйству.
А я  думала о том,  что обязательно найду  ромашки – желтые солнышки с белыми лучиками. Ведь все равно они где-то есть  - ромашки эти! Завтра встану ещё раньше, обойду все полянки, облазаю все кручи – и нарву букет, нет -  целую охапку для бабушки.
Для бабушки и того солдатика…


Комментариев нет:

Отправить комментарий