МИМО…
Впервые он увидел её два года назад, летом. Это был шок! Ранение навылет с непредсказуемыми последствиями. Прежде он и представить себе не мог, что бывает ТАКОЕ…
Она не спеша шла навстречу. Коротенький топик на совершенно несерьёзных лямочках и крохотная юбочка в обтяжку любезно открывали восхищённому взору окружающих всё, что допустимо было предоставить. Невозможно было не залюбоваться ею. Лёгкий ветерок игриво перебирал струящиеся по плечам светлые волосы. Точёные ножки в светлых босоножках ступали легко и, казалось, невесомо. Личико сердечком с ярким бантиком губ… Жаль, цвет глаз не удалось разглядеть – на девушке красовались большие – по моде – дымчатые солнцезащитные очки.
“Ай да стрекозка!” – невольно воскликнул про себя Кондратьев, едва только разминулся с незнакомкой, и с трудом удержался от порыва оглянуться ей вослед. Сами собой всплыли в памяти строчки популярнейшего некогда шлягера:
“Я оглянулся посмотреть,
Не оглянулась ли она…”
А ведь оборачивались, даже женщины, что уж там о мужиках-то говорить! И почему-то ему это стало неприятно.
“Не оглянусь! – усилием воли сдержал он себя, хотя искушение было ох, как велико! – Она наверняка не будет зря головой вертеть. По всему видно: не из тех, кто надеется сорвать дешёвенькие аплодисменты. Да и что ей я? Тоже мне – герой французского романа. Разве такой мухомор, как я, нужен эдакой Стрекозке?..”
С тех пор это имя прочно закрепилось за незнакомкой. Да она будто и впрямь была из стрекозиного рода-племени: утончённо-хрупкая, как балерина, с невероятно тонкой талией, с огромными – в поллица – глазищами на кукольно прорисованном личике. Дужки бровей были слегка приподняты, и казалось, что девушка постоянно поражается всему, происходящему вокруг неё. Она представлялась Сергею неким неземным созданием, случайно занесённым на Землю неуправляемыми вселенскими ветрами. Иногда даже закрадывалась мысль: ей ли, хрупкой Стрекозе, жить в этом бетонно-асфальтовом, чахоточно-дымном городе? В этом адском лабиринте, пещерах Минотавра, из которых нет выхода? Нет, её место там, где буйствует зелень, где каждый цветок ласково протянет к ней руки. Лететь бы ей прочь отсюда, пока ловчий сачок не прихлопнул, чтобы пригвоздить потом иглой быта, превратить в очередной экспонат человеческой коллекции…
Каждый раз при встрече с девушкой Сергей ловил себя на желании прикоснуться к ней, хоть вскользь; поднять её, невесомую, на ладонях и отпустить на волю. Но чтобы при этом это миниатюрное чудо природы обратило, наконец, на него внимание, запомнило своего спасителя. Может, когда-нибудь потом, пролетая над ним, Стрекозка приветливо помашет ему крылышками, и в зеркалах её глаз отразится его запрокинутое навстречу небу и счастью лицо. И тогда станет ясно, что пришёл он в этот мир не зря. А пока…
А пока что он и она просто ходили по одной улице, причём, он, Сергей Леонтьевич Кондратьев, – в одну сторону, она, прелестная незнакомка, – в противоположную. Ходили МИМО друг друга, не пересекаясь ни взглядами, ни судьбами. Тем не менее, он всегда замечал девушку издалека. Взгляд безошибочно вылавливал абрис её фигурки в толпе, двигающейся двумя встречнымAи потоками. Обычно эти “конвейерные” потоки предпочитали не смешиваться. И правильно. Никому, в принципе, не нужно по утрам выяснение отношений, типа: “Ослепла, что ль?! Глаза разуй! Прёт, как бульдозер! Чего?… Сама такая!..” Утро с его принудительным катапультированием на улицы огромной массы невыспавшегося народа – уже само по себе большое напряжение. Головы – ещё в сонной отключке, ещё где-то там – на уголке подружки-подушки. Однако, ногодвигательный механизм, как запрограммированный, уже приведён в действие и доставляет вверенное ему тело в пункт назначения.
Сергей и сам не раз убеждался в этом, если накануне допоздна засиживался перед телевизором. Вот ведь, казалось бы, и возраст – не так, чтобы очень (всего-то чуть за сорок набежало), а, бывает, так сладенько смаривает перед светящимся экраном! Жаль, ненадолго. Какая-то внутренняя пружина зловредности тут же подбрасывает жену в кресле и понукает пихнуть мужа в бок: “Иди спать! Иди спать!” А чего пихать-то, если человек и так уже спит? Телек не выключил? Так его же можно на таймер поставить. Выключится, как миленький, когда надо. По-дурацки всё же устроена жизнь: техника умнее баб – и услаждает, и не нудит, и отключается сама без всяких занудств и пиханий…
С этой точки зрения удивляло Кондратьева в Стрекозке то, что она всегда – в любое время года – выглядела бодрой, свеженькой, словно и спать ей вовсе ни к чему. Ни утренней примятости, ни заспанной бледности. Одним мельком он охватывал её – ВСЮ. Это можно было сравнить с фотовспышкой: “Блиц!” – и готово. И после этого шёл дальше с ощущением, что сам получил заряд бодрости. Молодел. Расправлялись плечи.
Он никогда не рассчитывал на какие-либо особые отношения с удивительной “пришелицей”. Для неё он был СЛИШКОМ обыкновенным, прочно зацепившимся за землю. Она же воспринималась некой мечтой наяву…
Кто знает, сколько продолжалось бы это сладкое умопомрачение, если бы не встал на пути ТОТ хмурый ноябрьский день.
Кондратьев шёл на работу. Под руку с женой Светланой, с которой работал в одном НИИ. Лил дождь. Да не октябрьский, моросящий, а самый что ни на есть ядрёный, зарядивший с ночи и вовсе не намеревающийся заканчиваться. Водостоки захлёбывались, не справляясь с дождевыми потоками. Проезжая часть дороги вообще напоминала полноводную реку. Да ещё и дерзко-резкий ветер играл на руку дождю.
Стрекозка шла навстречу, крепко вцепившись в ручку зонта, чуть нагнувшись вперёд, сопротивляясь наскокам ветра. Несмотря на ненастную погоду, одета была не без шика: в белую кожаную курточку с пушистым воротником, чёрные лосины, туго обтягивающие стройные ножки, и высокие белые сапожки на тонкой шпильке.
Они уже почти поравнялись, когда Сергей вдруг краем глаза заметил, как вдоль самой бровки дороги несётся на предельной скорости, мощный джип, будто одуревший от пакостной погоды. По обе стороны от него тугими веерами взметались брызги.
То, что Кондратьев сделал в следующий момент, было воистину сродни подвигу: он ринулся между джипом и девушкой, чтобы прикрыть её собой. Не размышляя. В мгновенном порыве.
Со стороны всё, случившееся далее, выглядело так:
- при виде мужчины, ринувшегося наперерез, девушка в испуге шарахнулась в сторону, оступилась, и сумка, сорвавшись с её плеча, плюхнулась в лужу, хорошо приправленную грязью;
- женщина, с которой этот мужчина шёл под одним зонтом, не понимая его намерений, вцепилась в него, как в самоубийцу – перед летящими колёсами поезда;
- пойманный на противоходе мужчина неожиданно потерял равновесие и со всего размаха грохнулся в хищно расплывшуюся лужу прямо у ног девушки...
Кондратьеву показалось, что весь мир в этот момент опрокинулся на него и придавил, не позволяя сдвинуться с места. И он не сразу даже понял, кому принадлежит истеричный, базарно-визгливый вопль:
- Вот ЧМО! Опупел, что ль, совсем?! Чё натворил-то?! Куда я теперь с такой сумкой? Пьянь проклятая! Нальют с утра зенки и ничего не соображают!
Сергей оторопело поднял взгляд. Над ним гневно нависала Стрекозка, брызжа на него возмущением, как ядом. При этом она брезгливо трясла перед его лицом мокрой сумкой, с которой летели брызги вперемешку с ошмётками грязи. Её лицо, искажённое яростью, показалось ему на редкость отталкивающим.
- Я… - только и смог он выдавить из себя.
- Козёл!!! – зло бросила, как наотмашь хлестнула, девушка и пошла дальше – само негодование.
- На себя погляди, коза безмозглая! Разоралась тут… – “пальнула” ей вслед Светлана, пытаясь приподнять всё ещё сидящего в луже Кондратьева. А у него словно и руки, и ноги отнялись. Как сквозь ватные затычки глухо долетали причитания жены:
- Серёжа, да что же это такое?! Ну, вставай! Нельзя же вот так – в луже… Ты что, ногу сломал, а? Господи, да помогите кто-нибудь! Мужчина, прошу вас, пожалуйста…
Кто-то начал помогать ей, а ему хотелось лишь одного – чтобы его оставили в покое. Чтобы дали лечь и умереть. Захлебнуться насмерть в этой самой чёртовой луже. Чтоб больше не видеть, не слышать никого. Никогда…
Однако, Светлане всё же удалось поднять его на ноги. У неё первая растерянность уже прошла, и беспокоило не только странное состояние мужа, но и то, что они оказались в перекрестье чужих любопытных взглядов.
- Серёжа, ты слышишь меня? – нервно взглянула она в лицо мужа. Он кивнул.
- Ты можешь идти?
Он не знал, но всё равно кивнул.
- Тогда вот что: на работе тебе появляться в таком жутком виде однозначно нельзя. Возвращайся домой. Найди в аптечке аспирин. Выпей две таблетки. Не дай бог, простынешь. Прими горячую ванну и до обеда посиди дома. Обязательно попей горячего чая с лимоном. С Филипповым я всё улажу. Скажу, что дверной замок сломался. Всё понял?
Он опять покорно кивнул. Она развернула его, обмякшего, безвольного, как тряпичную куклу, и подтолкнула по направлению к дому. Он медленно двинулся, с трудом переставляя ноги. Светлана некоторое время с тревогой смотрела ему вслед, затем покачала головой, достала из сумки свой зонтик и, зябко передёрнув плечами, поспешила на работу…
Он шёл, не разбирая дороги: лужи – так лужи. В безвольно повисшей руке мотался полураскрытый, поломанный зонт. Он даже не пытался прикрыться им от разгулявшегося дождя. Зачем? Какая разница? Всё равно – мокрей некуда. Куда шёл? Наверно, всё же домой. Преданный хозяину ногодвигательный механизм опять включился на выполнение поставленного задания. Нёс хозяина – его пустую оболочку – вперёд. Туда, где не было ни просвета, ни опоры… Абсолютно ничего…
Кондратьев шёл. Не замечая, как ехидно щурятся и передёргиваются кривыми неоновыми усмешками надменные лужи; как пыжатся, презрительно надувая щёки, волдыри-пузыри; как осень нахраписто влезает в людскую жизнь, вытесняя последние просветы, последние остатки тепла.
Он шёл МИМО осени,
МИМО жизни,
МИМО себя самого, расплющенного в той злополучной луже,
МИМО…
Впервые он увидел её два года назад, летом. Это был шок! Ранение навылет с непредсказуемыми последствиями. Прежде он и представить себе не мог, что бывает ТАКОЕ…
Она не спеша шла навстречу. Коротенький топик на совершенно несерьёзных лямочках и крохотная юбочка в обтяжку любезно открывали восхищённому взору окружающих всё, что допустимо было предоставить. Невозможно было не залюбоваться ею. Лёгкий ветерок игриво перебирал струящиеся по плечам светлые волосы. Точёные ножки в светлых босоножках ступали легко и, казалось, невесомо. Личико сердечком с ярким бантиком губ… Жаль, цвет глаз не удалось разглядеть – на девушке красовались большие – по моде – дымчатые солнцезащитные очки.
“Ай да стрекозка!” – невольно воскликнул про себя Кондратьев, едва только разминулся с незнакомкой, и с трудом удержался от порыва оглянуться ей вослед. Сами собой всплыли в памяти строчки популярнейшего некогда шлягера:
“Я оглянулся посмотреть,
Не оглянулась ли она…”
А ведь оборачивались, даже женщины, что уж там о мужиках-то говорить! И почему-то ему это стало неприятно.
“Не оглянусь! – усилием воли сдержал он себя, хотя искушение было ох, как велико! – Она наверняка не будет зря головой вертеть. По всему видно: не из тех, кто надеется сорвать дешёвенькие аплодисменты. Да и что ей я? Тоже мне – герой французского романа. Разве такой мухомор, как я, нужен эдакой Стрекозке?..”
С тех пор это имя прочно закрепилось за незнакомкой. Да она будто и впрямь была из стрекозиного рода-племени: утончённо-хрупкая, как балерина, с невероятно тонкой талией, с огромными – в поллица – глазищами на кукольно прорисованном личике. Дужки бровей были слегка приподняты, и казалось, что девушка постоянно поражается всему, происходящему вокруг неё. Она представлялась Сергею неким неземным созданием, случайно занесённым на Землю неуправляемыми вселенскими ветрами. Иногда даже закрадывалась мысль: ей ли, хрупкой Стрекозе, жить в этом бетонно-асфальтовом, чахоточно-дымном городе? В этом адском лабиринте, пещерах Минотавра, из которых нет выхода? Нет, её место там, где буйствует зелень, где каждый цветок ласково протянет к ней руки. Лететь бы ей прочь отсюда, пока ловчий сачок не прихлопнул, чтобы пригвоздить потом иглой быта, превратить в очередной экспонат человеческой коллекции…
Каждый раз при встрече с девушкой Сергей ловил себя на желании прикоснуться к ней, хоть вскользь; поднять её, невесомую, на ладонях и отпустить на волю. Но чтобы при этом это миниатюрное чудо природы обратило, наконец, на него внимание, запомнило своего спасителя. Может, когда-нибудь потом, пролетая над ним, Стрекозка приветливо помашет ему крылышками, и в зеркалах её глаз отразится его запрокинутое навстречу небу и счастью лицо. И тогда станет ясно, что пришёл он в этот мир не зря. А пока…
А пока что он и она просто ходили по одной улице, причём, он, Сергей Леонтьевич Кондратьев, – в одну сторону, она, прелестная незнакомка, – в противоположную. Ходили МИМО друг друга, не пересекаясь ни взглядами, ни судьбами. Тем не менее, он всегда замечал девушку издалека. Взгляд безошибочно вылавливал абрис её фигурки в толпе, двигающейся двумя встречнымAи потоками. Обычно эти “конвейерные” потоки предпочитали не смешиваться. И правильно. Никому, в принципе, не нужно по утрам выяснение отношений, типа: “Ослепла, что ль?! Глаза разуй! Прёт, как бульдозер! Чего?… Сама такая!..” Утро с его принудительным катапультированием на улицы огромной массы невыспавшегося народа – уже само по себе большое напряжение. Головы – ещё в сонной отключке, ещё где-то там – на уголке подружки-подушки. Однако, ногодвигательный механизм, как запрограммированный, уже приведён в действие и доставляет вверенное ему тело в пункт назначения.
Сергей и сам не раз убеждался в этом, если накануне допоздна засиживался перед телевизором. Вот ведь, казалось бы, и возраст – не так, чтобы очень (всего-то чуть за сорок набежало), а, бывает, так сладенько смаривает перед светящимся экраном! Жаль, ненадолго. Какая-то внутренняя пружина зловредности тут же подбрасывает жену в кресле и понукает пихнуть мужа в бок: “Иди спать! Иди спать!” А чего пихать-то, если человек и так уже спит? Телек не выключил? Так его же можно на таймер поставить. Выключится, как миленький, когда надо. По-дурацки всё же устроена жизнь: техника умнее баб – и услаждает, и не нудит, и отключается сама без всяких занудств и пиханий…
С этой точки зрения удивляло Кондратьева в Стрекозке то, что она всегда – в любое время года – выглядела бодрой, свеженькой, словно и спать ей вовсе ни к чему. Ни утренней примятости, ни заспанной бледности. Одним мельком он охватывал её – ВСЮ. Это можно было сравнить с фотовспышкой: “Блиц!” – и готово. И после этого шёл дальше с ощущением, что сам получил заряд бодрости. Молодел. Расправлялись плечи.
Он никогда не рассчитывал на какие-либо особые отношения с удивительной “пришелицей”. Для неё он был СЛИШКОМ обыкновенным, прочно зацепившимся за землю. Она же воспринималась некой мечтой наяву…
Кто знает, сколько продолжалось бы это сладкое умопомрачение, если бы не встал на пути ТОТ хмурый ноябрьский день.
Кондратьев шёл на работу. Под руку с женой Светланой, с которой работал в одном НИИ. Лил дождь. Да не октябрьский, моросящий, а самый что ни на есть ядрёный, зарядивший с ночи и вовсе не намеревающийся заканчиваться. Водостоки захлёбывались, не справляясь с дождевыми потоками. Проезжая часть дороги вообще напоминала полноводную реку. Да ещё и дерзко-резкий ветер играл на руку дождю.
Стрекозка шла навстречу, крепко вцепившись в ручку зонта, чуть нагнувшись вперёд, сопротивляясь наскокам ветра. Несмотря на ненастную погоду, одета была не без шика: в белую кожаную курточку с пушистым воротником, чёрные лосины, туго обтягивающие стройные ножки, и высокие белые сапожки на тонкой шпильке.
Они уже почти поравнялись, когда Сергей вдруг краем глаза заметил, как вдоль самой бровки дороги несётся на предельной скорости, мощный джип, будто одуревший от пакостной погоды. По обе стороны от него тугими веерами взметались брызги.
То, что Кондратьев сделал в следующий момент, было воистину сродни подвигу: он ринулся между джипом и девушкой, чтобы прикрыть её собой. Не размышляя. В мгновенном порыве.
Со стороны всё, случившееся далее, выглядело так:
- при виде мужчины, ринувшегося наперерез, девушка в испуге шарахнулась в сторону, оступилась, и сумка, сорвавшись с её плеча, плюхнулась в лужу, хорошо приправленную грязью;
- женщина, с которой этот мужчина шёл под одним зонтом, не понимая его намерений, вцепилась в него, как в самоубийцу – перед летящими колёсами поезда;
- пойманный на противоходе мужчина неожиданно потерял равновесие и со всего размаха грохнулся в хищно расплывшуюся лужу прямо у ног девушки...
Кондратьеву показалось, что весь мир в этот момент опрокинулся на него и придавил, не позволяя сдвинуться с места. И он не сразу даже понял, кому принадлежит истеричный, базарно-визгливый вопль:
- Вот ЧМО! Опупел, что ль, совсем?! Чё натворил-то?! Куда я теперь с такой сумкой? Пьянь проклятая! Нальют с утра зенки и ничего не соображают!
Сергей оторопело поднял взгляд. Над ним гневно нависала Стрекозка, брызжа на него возмущением, как ядом. При этом она брезгливо трясла перед его лицом мокрой сумкой, с которой летели брызги вперемешку с ошмётками грязи. Её лицо, искажённое яростью, показалось ему на редкость отталкивающим.
- Я… - только и смог он выдавить из себя.
- Козёл!!! – зло бросила, как наотмашь хлестнула, девушка и пошла дальше – само негодование.
- На себя погляди, коза безмозглая! Разоралась тут… – “пальнула” ей вслед Светлана, пытаясь приподнять всё ещё сидящего в луже Кондратьева. А у него словно и руки, и ноги отнялись. Как сквозь ватные затычки глухо долетали причитания жены:
- Серёжа, да что же это такое?! Ну, вставай! Нельзя же вот так – в луже… Ты что, ногу сломал, а? Господи, да помогите кто-нибудь! Мужчина, прошу вас, пожалуйста…
Кто-то начал помогать ей, а ему хотелось лишь одного – чтобы его оставили в покое. Чтобы дали лечь и умереть. Захлебнуться насмерть в этой самой чёртовой луже. Чтоб больше не видеть, не слышать никого. Никогда…
Однако, Светлане всё же удалось поднять его на ноги. У неё первая растерянность уже прошла, и беспокоило не только странное состояние мужа, но и то, что они оказались в перекрестье чужих любопытных взглядов.
- Серёжа, ты слышишь меня? – нервно взглянула она в лицо мужа. Он кивнул.
- Ты можешь идти?
Он не знал, но всё равно кивнул.
- Тогда вот что: на работе тебе появляться в таком жутком виде однозначно нельзя. Возвращайся домой. Найди в аптечке аспирин. Выпей две таблетки. Не дай бог, простынешь. Прими горячую ванну и до обеда посиди дома. Обязательно попей горячего чая с лимоном. С Филипповым я всё улажу. Скажу, что дверной замок сломался. Всё понял?
Он опять покорно кивнул. Она развернула его, обмякшего, безвольного, как тряпичную куклу, и подтолкнула по направлению к дому. Он медленно двинулся, с трудом переставляя ноги. Светлана некоторое время с тревогой смотрела ему вслед, затем покачала головой, достала из сумки свой зонтик и, зябко передёрнув плечами, поспешила на работу…
Он шёл, не разбирая дороги: лужи – так лужи. В безвольно повисшей руке мотался полураскрытый, поломанный зонт. Он даже не пытался прикрыться им от разгулявшегося дождя. Зачем? Какая разница? Всё равно – мокрей некуда. Куда шёл? Наверно, всё же домой. Преданный хозяину ногодвигательный механизм опять включился на выполнение поставленного задания. Нёс хозяина – его пустую оболочку – вперёд. Туда, где не было ни просвета, ни опоры… Абсолютно ничего…
Кондратьев шёл. Не замечая, как ехидно щурятся и передёргиваются кривыми неоновыми усмешками надменные лужи; как пыжатся, презрительно надувая щёки, волдыри-пузыри; как осень нахраписто влезает в людскую жизнь, вытесняя последние просветы, последние остатки тепла.
Он шёл МИМО осени,
МИМО жизни,
МИМО себя самого, расплющенного в той злополучной луже,
МИМО…
Комментариев нет:
Отправить комментарий