* * *
Наши друзья, живущие по потайным местам,
снятся, мерещатся - в святки ли, к празднику, или так когда.
Улыбаются, говорят: улыбнись и ты, улыбнись, ведь у нас все есть.
Ничего не болит, ни за что не боязно, а еще -
а еще теперь у нас есть светлый высокий дом.
Мы счастливы здесь.
Наши друзья, оставшиеся в конце предыдущей главы,
в лучшем случае, обратившиеся в повод для встречи,-
они говорят: улыбнись! - и ты улыбаешься. И становится легче.
Но накреняются дни - неловкий большой корабль,
неосторожность проходит красной нитью, путает карты, -
и тогда они вскрывают любые двери, срывают петли;
просятся на язык, попадаются сто раз по пути с работы;
звонят не пойми откуда, черт знает; всплывают то там, то тут -
но только подбадривают. Не зовут.
* * *
Яблоко падает с черной сухой ветки.
Красное яблоко – оторви и брось,
в жерло дождя, в водовороты трав.
Травы, гнутые, влажные, тянет к земле,
стебли перегибаются.
Яблоко падает, лес говорит в голос –
но ты не слышишь.
Друг мой, кто так придумал, что я всегда за тобой?
Кто так придумал: по свежепримятому, сочному,
шаг в шаг тебя повторяя,
ставить ступни неслышно –
ни защитить, ни заслонить телом; да хоть придержать локоть –
кто так придумал?
Всё, что уходит, - в землю уходит, видишь? слышишь ли?
всё, что уходит – всё идёт своим чередом.
Я - в чёрную, жирную почву корни даю,
ты песком рассыпаешься -
самое время.
Яблоко падает с глухим стуком,
каштан упал и разбился. Самое время.
Мы же с тобой, как все, мы жили и умерли,
жили и умерли; жили и умерли врозь.
Теперь о чем сожалеть?
Корабль
Это просто работа. Работа за кров и хлеб.
Я считаю камни, кладу один к одному.
Это, вроде, зачем-то нужно, хотя, наверное - нет.
Совершенно точно - нет, если по уму.
Я считаю камни. Никто не приходит проверить счет.
Мне вполне доверяют, большая честь, да и что здесь красть?
А окончу работу - завтра прилив принесет еще,
Море не даст пропасть.
В целом, тихое место - копи на старость, расти детей;
"тише едешь - целее будешь" - сказал отец.
Только как тут выжить без радостей, без новостей,
в человеческой пустоте?
И не столько мысли - ветер путается в волосах,
и работа не спорится. Против воли идет, почти назло.
Будто спрашивают меня: если ты корабль, где твои паруса?
Если лодка - то где весло?
Будто спрашивают: в самом деле, ты ли не хороша?
Уж какая работа - в такой глуши пропадаешь зря.
Да частенько отец глядит - чудно глядит, не дыша,
ничего мне не говоря…
Если я корабль - и правда, что ж я не для любви?
Для большой воды, для свободы, для счастья, для всех ветров?
Только мой отец всё ловит рыбу свою, треплет кудри мои -
и не знает подобных слов.
***
Дождь пробивает асфальт и квадраты крыш.
Дождь пробивает ладони, но крови - нет.
Дождь и внутри, и снаружи, и ты стоишь,
В камень упавших скрижалей дождя одет.
Камень ложится на камень. Вода в песок.
Веско и тяжело, как просыпать ртуть.
Веско и тяжело, как глубокий вдох
Города, затопленного по грудь.
Как же закроешь краны в Макондо, где
Что ни случись - живи, и плыви, и верь:
Если земля замешана на воде,
Ты из того же теста. Чего теперь?..
* * *
С.П.
Допустим,
принц приходит позже -
через двадцать лет.
На той самой двухмерной лошади,
рисованной в первом классе;
тощий, нечисто выбритый,
со второго захода, но без детей.
Полгода поднимается к тебе в башню.
Гулко впечатывает шаги,
курит на площадках,
по две,
щурится, выпуская дым.
Неделю мнется в прихожей:
бряцает доспехами, мешает пройти,
громоздко и неуместно распрямляет спину -
во всю ширь,
на всю ширину хрущевки.
Молчит.
---
И, главное,
что ему теперь скажешь,
чем поможешь -
пока первый рыцарь,
победитель драконов
не сомнет, как куклу,
или
не отправится восвояси.
* * *
на 25-летие
Ты будешь жить там,
где аккуратные старики
шаркают вдоль стен холодного коридора,
молча протягивают кружку дежурной сестре -
так, словно боятся,
что кто-то запомнит их именно такими:
уязвимыми,
неуверенными в себе.
Будешь жить так,
будто ничего не произошло.
Заниматься здоровьем,
читать,
нажимать на овощи;
бегать – насколько позволит самочувствие.
Я буду приезжать раз в неделю.
Привозить фрукты,
слушать новости,
радоваться твоим маленьким успехам.
Учиться, наверное.
* * *
Ехать домой. С эскалатора на подъем
видеть спускающихся, в плеерах и снегу;
из стеклянных дверей налево, еще наверх -
выйти в снег.
Ждать трамвая. Чаще прочих ходит шестой -
желтый и легкий, позвякивает на кругу;
летний, как платье. Кажется - легче меня,
легче всех.
Встать у дверей. По узорчатому стеклу
вывести смайл безрадостному соседу -
и через мост по негабаритной кривой
вздрагивая, улыбаясь; думая: еду, еду! –
думая: не обедал, - думая: только мой! –
в первый раз в жизни, в среду,
ехать домой.
***
Ты говоришь:
"сделаю озеро к ноябрю".
Ты нахмуриваешь брови,
раскладываешь чертежи,
производишь расчеты.
Как же: "мужик сказал - мужик сделал",
особенно если волшебник.
Ты запираешься в алхимической,
обрастаешь стопками древних книг,
покрываешься пылью чужой мудрости.
И как-то все не замечаешь,
что лето испорчено,
а ей уже давно не интересно.
* * *
Подземелья торговых центров после закрытия.
Минус первые этажи,
обложенные светлым кафелем,
населенные привидениями уборщиц,
вплывающих из одной невидимой двери,
скрывающихся за другой.
Это как в привязчивом сне;
ничего лишнего:
белые стены и два ряда разбегающихся дверей.
Ровный свет бестеневых ламп,
хрустящий звук шагов по кафелю -
не дающий эха,
растворяющийся без следа.
Так мог бы выглядеть рай
или сумасшедший дом -
место, где больше не во что верить.
Свет и чистота.
И ничего, ничего.
***
Ну вот ты и дожил.
Твоя первая девушка
наконец превратилась в женщину.
Оперилась, заматерела.
Достроила начатое, позакрывала гештальты -
все сама,
все без посторонней помощи.
Последняя женщина
приезжает на выходных,
на ночь,
отключает телефон;
в понедельник
в семь двадцать
превращается в тыкву.
Хорошее
честное время.
Шаг влево, шаг вправо
приравниваются к свободе.
***
Осторожные-осторожные
как лесные люди –
они ходят бесшумно, прячутся за камнями, слушают тишину;
в пещерах прижимаются спина к спине;
трогательные японцы –
они не поднимают глаз, касаются рукавом;
ночные звери –
не знают света, различают полутона –
до тех пор,
пока не становится нечем крыть, некуда больше ждать,
пока не становится очевидным,
что лучше поодиночке.
***
Каждый день
с 8 до 9.15
жизнь дает открытый урок.
Не прийти нельзя.
Приученные с детского сада,
мы продираем глаза и тащимся в любую погоду.
Боже,
как же скучно ее бухтение.
Эта ее юбка-карандаш, волосы, собранные в пучок.
Я рисую на полях, сосед спит,
кто-то плюется бумажками.
Жизнь терпит.
Годам к 15 просыпается мой сосед.
Удивленно оглядывается,
быстро убористо пишет и толкает локтем: «Передай Юльке».
Сзади смеются.
В 18 жизнь впервые повышает голос.
Какое там!
Кто-то нетрезв, кто-то опоздал.
Из оправданий: «сессия – диплом - квартальный отчет», -
по нарастающей.
В 25 начинаются пропуски:
Петров в Италии, Дёмина сидит с ребенком.
Жизнь кусает губы, требует дневник; за неимением,
делает запись в паспорте или трудовой.
Как маленькая, право слово...
Правда, к 30 начинают доходить слухи:
Толика посадили,
Петров запил и повесился.
Она бледная, как смерть; руки дрожат.
Она придирается к мелочам,
не к месту кого-то воспитывает,
грозит вызвать родителей -
но слышим мы ее только после 40.
Тихие, присмиревшие, мы открываем тетради,
ловим каждое слово. Не из раскаяния – с чего бы вдруг?..
«Только не родителей», - звенит в каждой голове. -
«Что угодно, только не родителей».
Наши друзья, живущие по потайным местам,
снятся, мерещатся - в святки ли, к празднику, или так когда.
Улыбаются, говорят: улыбнись и ты, улыбнись, ведь у нас все есть.
Ничего не болит, ни за что не боязно, а еще -
а еще теперь у нас есть светлый высокий дом.
Мы счастливы здесь.
Наши друзья, оставшиеся в конце предыдущей главы,
в лучшем случае, обратившиеся в повод для встречи,-
они говорят: улыбнись! - и ты улыбаешься. И становится легче.
Но накреняются дни - неловкий большой корабль,
неосторожность проходит красной нитью, путает карты, -
и тогда они вскрывают любые двери, срывают петли;
просятся на язык, попадаются сто раз по пути с работы;
звонят не пойми откуда, черт знает; всплывают то там, то тут -
но только подбадривают. Не зовут.
* * *
Яблоко падает с черной сухой ветки.
Красное яблоко – оторви и брось,
в жерло дождя, в водовороты трав.
Травы, гнутые, влажные, тянет к земле,
стебли перегибаются.
Яблоко падает, лес говорит в голос –
но ты не слышишь.
Друг мой, кто так придумал, что я всегда за тобой?
Кто так придумал: по свежепримятому, сочному,
шаг в шаг тебя повторяя,
ставить ступни неслышно –
ни защитить, ни заслонить телом; да хоть придержать локоть –
кто так придумал?
Всё, что уходит, - в землю уходит, видишь? слышишь ли?
всё, что уходит – всё идёт своим чередом.
Я - в чёрную, жирную почву корни даю,
ты песком рассыпаешься -
самое время.
Яблоко падает с глухим стуком,
каштан упал и разбился. Самое время.
Мы же с тобой, как все, мы жили и умерли,
жили и умерли; жили и умерли врозь.
Теперь о чем сожалеть?
Корабль
Это просто работа. Работа за кров и хлеб.
Я считаю камни, кладу один к одному.
Это, вроде, зачем-то нужно, хотя, наверное - нет.
Совершенно точно - нет, если по уму.
Я считаю камни. Никто не приходит проверить счет.
Мне вполне доверяют, большая честь, да и что здесь красть?
А окончу работу - завтра прилив принесет еще,
Море не даст пропасть.
В целом, тихое место - копи на старость, расти детей;
"тише едешь - целее будешь" - сказал отец.
Только как тут выжить без радостей, без новостей,
в человеческой пустоте?
И не столько мысли - ветер путается в волосах,
и работа не спорится. Против воли идет, почти назло.
Будто спрашивают меня: если ты корабль, где твои паруса?
Если лодка - то где весло?
Будто спрашивают: в самом деле, ты ли не хороша?
Уж какая работа - в такой глуши пропадаешь зря.
Да частенько отец глядит - чудно глядит, не дыша,
ничего мне не говоря…
Если я корабль - и правда, что ж я не для любви?
Для большой воды, для свободы, для счастья, для всех ветров?
Только мой отец всё ловит рыбу свою, треплет кудри мои -
и не знает подобных слов.
***
Дождь пробивает асфальт и квадраты крыш.
Дождь пробивает ладони, но крови - нет.
Дождь и внутри, и снаружи, и ты стоишь,
В камень упавших скрижалей дождя одет.
Камень ложится на камень. Вода в песок.
Веско и тяжело, как просыпать ртуть.
Веско и тяжело, как глубокий вдох
Города, затопленного по грудь.
Как же закроешь краны в Макондо, где
Что ни случись - живи, и плыви, и верь:
Если земля замешана на воде,
Ты из того же теста. Чего теперь?..
* * *
С.П.
Допустим,
принц приходит позже -
через двадцать лет.
На той самой двухмерной лошади,
рисованной в первом классе;
тощий, нечисто выбритый,
со второго захода, но без детей.
Полгода поднимается к тебе в башню.
Гулко впечатывает шаги,
курит на площадках,
по две,
щурится, выпуская дым.
Неделю мнется в прихожей:
бряцает доспехами, мешает пройти,
громоздко и неуместно распрямляет спину -
во всю ширь,
на всю ширину хрущевки.
Молчит.
---
И, главное,
что ему теперь скажешь,
чем поможешь -
пока первый рыцарь,
победитель драконов
не сомнет, как куклу,
или
не отправится восвояси.
* * *
на 25-летие
Ты будешь жить там,
где аккуратные старики
шаркают вдоль стен холодного коридора,
молча протягивают кружку дежурной сестре -
так, словно боятся,
что кто-то запомнит их именно такими:
уязвимыми,
неуверенными в себе.
Будешь жить так,
будто ничего не произошло.
Заниматься здоровьем,
читать,
нажимать на овощи;
бегать – насколько позволит самочувствие.
Я буду приезжать раз в неделю.
Привозить фрукты,
слушать новости,
радоваться твоим маленьким успехам.
Учиться, наверное.
* * *
Ехать домой. С эскалатора на подъем
видеть спускающихся, в плеерах и снегу;
из стеклянных дверей налево, еще наверх -
выйти в снег.
Ждать трамвая. Чаще прочих ходит шестой -
желтый и легкий, позвякивает на кругу;
летний, как платье. Кажется - легче меня,
легче всех.
Встать у дверей. По узорчатому стеклу
вывести смайл безрадостному соседу -
и через мост по негабаритной кривой
вздрагивая, улыбаясь; думая: еду, еду! –
думая: не обедал, - думая: только мой! –
в первый раз в жизни, в среду,
ехать домой.
***
Ты говоришь:
"сделаю озеро к ноябрю".
Ты нахмуриваешь брови,
раскладываешь чертежи,
производишь расчеты.
Как же: "мужик сказал - мужик сделал",
особенно если волшебник.
Ты запираешься в алхимической,
обрастаешь стопками древних книг,
покрываешься пылью чужой мудрости.
И как-то все не замечаешь,
что лето испорчено,
а ей уже давно не интересно.
* * *
Подземелья торговых центров после закрытия.
Минус первые этажи,
обложенные светлым кафелем,
населенные привидениями уборщиц,
вплывающих из одной невидимой двери,
скрывающихся за другой.
Это как в привязчивом сне;
ничего лишнего:
белые стены и два ряда разбегающихся дверей.
Ровный свет бестеневых ламп,
хрустящий звук шагов по кафелю -
не дающий эха,
растворяющийся без следа.
Так мог бы выглядеть рай
или сумасшедший дом -
место, где больше не во что верить.
Свет и чистота.
И ничего, ничего.
***
Ну вот ты и дожил.
Твоя первая девушка
наконец превратилась в женщину.
Оперилась, заматерела.
Достроила начатое, позакрывала гештальты -
все сама,
все без посторонней помощи.
Последняя женщина
приезжает на выходных,
на ночь,
отключает телефон;
в понедельник
в семь двадцать
превращается в тыкву.
Хорошее
честное время.
Шаг влево, шаг вправо
приравниваются к свободе.
***
Осторожные-осторожные
как лесные люди –
они ходят бесшумно, прячутся за камнями, слушают тишину;
в пещерах прижимаются спина к спине;
трогательные японцы –
они не поднимают глаз, касаются рукавом;
ночные звери –
не знают света, различают полутона –
до тех пор,
пока не становится нечем крыть, некуда больше ждать,
пока не становится очевидным,
что лучше поодиночке.
***
Каждый день
с 8 до 9.15
жизнь дает открытый урок.
Не прийти нельзя.
Приученные с детского сада,
мы продираем глаза и тащимся в любую погоду.
Боже,
как же скучно ее бухтение.
Эта ее юбка-карандаш, волосы, собранные в пучок.
Я рисую на полях, сосед спит,
кто-то плюется бумажками.
Жизнь терпит.
Годам к 15 просыпается мой сосед.
Удивленно оглядывается,
быстро убористо пишет и толкает локтем: «Передай Юльке».
Сзади смеются.
В 18 жизнь впервые повышает голос.
Какое там!
Кто-то нетрезв, кто-то опоздал.
Из оправданий: «сессия – диплом - квартальный отчет», -
по нарастающей.
В 25 начинаются пропуски:
Петров в Италии, Дёмина сидит с ребенком.
Жизнь кусает губы, требует дневник; за неимением,
делает запись в паспорте или трудовой.
Как маленькая, право слово...
Правда, к 30 начинают доходить слухи:
Толика посадили,
Петров запил и повесился.
Она бледная, как смерть; руки дрожат.
Она придирается к мелочам,
не к месту кого-то воспитывает,
грозит вызвать родителей -
но слышим мы ее только после 40.
Тихие, присмиревшие, мы открываем тетради,
ловим каждое слово. Не из раскаяния – с чего бы вдруг?..
«Только не родителей», - звенит в каждой голове. -
«Что угодно, только не родителей».
Комментариев нет:
Отправить комментарий