Ш М О Н
Шмон длился три часа. Изъяли, суки,
Часы «Победа», галстук и шнурок,
Чтоб кольца снять – ножом пилили руки,
И вытирали кровь о свитерок.
Изъяли все, что падало со звоном,
Все, что горело и давало свет,
Все то, что поднималось над законом,
Над миром, где, казалось, Бога нет…
Изъяли все, что истинным считалось,
И я взмолился: «Упаси, Господь,
Чтоб не нашли заточенную жалость
И милости надкусанный ломоть».
БЕЛАЯ РУБАХА
Зачем, скажи, мне белая рубаха?
В таких идут на смерть, отринув страх;
В таких рубахах, брат, играют Баха,
А не сидят за картами в Крестах.
Пора менять свободное обличье
На черный чай, на сигаретный дым,
Пора сдирать овечье, резать птичье,
Пора обзаводиться золотым.
Пора точить стальное втихомолку -
Под скрип зубов, под крики из ночей.
Пора отдать без спора волчье – волку,
А человечье – своре сволочей.
Пора искать надежную дорогу
Туда, на волю – Родину, сиречь…
Пора отдать вон то, святое, Богу,
А это, в пятнах, - незаметно сжечь.
Пора идти, не предаваясь страху,
На острый взгляд и на тупой оскал;
Ведь для чего-то белую рубаху
Я в этом черном мире отыскал?
УСТАЛОСТЬ
Я устал от верности словам,
От любви, свершившейся как смерть,
Я устал идти по головам,
Презирая травяную твердь.
Я устал от голода и тьмы,
Беспросветной как любовь, как страх…
Я устал держать святое «мы»
Сигареткой в собственных устах.
Я устал кричать во все концы,
Собирать безликую толпу.
Я устал - так устают жнецы
Убивать собратьев по серпу.
Я устал от города-дыры,
От дорог и от звериных троп;
Я, как волхв, тащу свои дары,
Волчьей мордой падая в сугроб.
Я устал от всех ремней и пут,
Что растерли плечи до костей.
Я устал – так дети устают
Ненавидеть остальных детей.
Два письма Январцева Сугробову
(из романа «ЛЕДЯНАЯ СТРАНА»)
1.
Друг мой, Сугробов, пишу издалёка,
Здесь вечное лето.
Здесь нам, как позорным волкам, одиноко…
Читал ли ты Фета?
Здесь времени нету, и слиты едино
И звезды, и росы…
Читал ли ты Блока? Ведь Катьку-б…
Убили матросы.
И многих они убивали штыками,
Но нас не посмели.
А помнишь, как небо - вздохнет облаками -
И дремлет в метели?
И мы, как бродяги, бредем гололедом -
Ничто нам не любо.
А помнишь, когда-то я пьяным уродам
Читал Сологуба?
Вот так-то, Сугробов… Ошиблись мы где-то,
Не то мы читали…
Учились, наверное, зря мы у Фета,
По Блоку вздыхали.
Идем спотыкаясь, не зная ночлега,
О Боге – ни слова…
Здесь вечное лето, а мы-то из снега,
Птенцы Гумилева…
И где-то далёко - окраина града,
Сторонка родная,
Родная, Сугробов, страна снегопада,
Земля ледяная.
2.
Вот так, Сугробов… Кончилась зима...
Сошла с ума проклятая природа,
Пустеют в марте наши закрома -
Ни хлеба там, ни бражки… Год от года
Какой-то хлыщ бомбит все веселей
Рабочего, колхозника, поэта…
Я в феврале не досчитался дней -
И в ночь всю ночь палил из пистолета.
Уж лучше бы опять - снега, снега
Засыпали до крыш и душ округу;
В тебе, Сугробов, вижу я врага,
Но будешь замерзать – подам как другу
Ладонь свою – в ней вечное тепло,
Она двенадцать женщин обнимала,
Я вытащу тебя, снегам назло,
Из самого смертельного провала…
Ты не умрешь нигде и никогда,
Ты не исчезнешь тенью между черни,
Не пропадешь меж пил и пней труда,
Под солнцем дней или во тьме вечерней...
Давай, Сугробов, в мире ледяном
Останемся до ангельского зова,
И думать будем только об одном,
А прочее, видать, не стоит слова…
Не скажем никогда и никому –
Куда несло нас в мировом угаре,
В какую мы заглядывали тьму,
Откуда мы возникли, Божьи твари…
МИР НЕ ТАК УЖ ТЕМЕН
Мир не так уж темен, как казалось…
Ночь не смерть; усердствует свеча;
Сединою выстрадана жалость
На висках пропойцы-палача;
Женщина моя на все готова;
Дом стоит, стихает снегопад,
И посредством истинного слова
Как всегда, преобразился гад.
Этот мир уж очень, очень светел,
Не видать звезды или огня,
Я боюсь, что ангел не заметил
Вот такого, светлого меня…
Мир не темен, тьма внутри и сбоку,
Посвети мне, я сойду во тьму,
Шаткие ступени – это к Богу,
И обледеневшие - к Нему;
Я сойду – там свет уже не нужен,
Ты свети, а я иду, иду,
Падаю, лечу, обезоружен
И подхвачен прямо на ходу…
ИВАН
Махнул Иван через препоны,
Как будто Брумель в цвете лет.
Увы, проспали солдафоны
Его рекордный пируэт.
Преодолел предзонник мира,
Упал в безбрежные снега,
И отнялась у конвоира
Его опорная нога.
Беглец пронесся, к небу ближе,
В сияньи всех прожекторов.
Его стремительные лыжи
Коснулись вскользь иных миров.
Но в стыке времени и снега,
В трясине блата и болот,
Бойцы вэвэ и звезды неба
Ивана взяли в оборот.
Бойцы неслись на лыжах вострых,
Мела пурга по склонам лет,
И замирал весь мир в трех соснах
Когда созвездья брали след.
Они его свалили разом
На рубеже добра и зла.
Не мог ответить личный разум
За коллективного козла.
Его метелили всем взводом,
Мелькали в звездах сапоги.
Уж поглумились над народом
Отдельно взятые враги!
Его втоптали в снег пушистый
На перекрестке всех времен,
И хохотали, как фашисты,
Бойцы Стрелец и Скорпион.
ПУТЬ
Мой путь далек, и снег мой бел,
Как черновик…
Я шел туда, куда хотел,
Меж сосен, книг,
Меж зданий разных: дом, дворец,
Темница, клуб,
И телом был я – молодец,
Душою – глуп…
И в чуждом городе, где дым
И скрип колес,
Мечтал погибнуть молодым
Без лишних слез;
Хотел исчезнуть, выйти прочь,
На все махнуть;
На плечи плащ, на очи – ночь:
Далек мой путь…
Никто за мной не шел, не пел,
Не плакал вслед,
Я шел туда, куда хотел,
На стыд и свет;
На огонек, на плеск весла,
На блеск пера,
На визг ликующего зла,
На зов добра…
МИР ЛЕТЯЩИХ
Длился день, как бездна. Я упал,
Я летел в неведомое «нет».
Кто-то крикнул сверху: «Кончен бал!»
«Неизвестно…» – я шептал в ответ.
Вот уж пронеслись труды, дела,
Мягкие постели, нар ряды,
Кремль, Адмиралтейская игла;
Промелькнуло имечко – Берды.
Женщины в нарядных кружевах
С легкостью парили в вышине –
Я летел в оковах и в словах,
Не до женщин нынче было мне…
Падал я, как падают слепцы
С шатких крыш, с невидимых краёв.
Падал я, как падают птенцы,
Думая, что лучше нет миров,
Чем вот этот, вольный и пустой,
Мир летящих и тяжелых тел…
Как и все, я грезил высотой,
Как и все, упал, а не взлетел…
ЗЛОЕ
Хорошо бы, брат, тяжелой пулей
Подсластить наш горький разговор,
Растревожить этот б…ский улей,
Где в бояре метит польский вор.
Мир, как морг, пропах лежалым мясом.
Выйду вон, сшибая дверь с петель –
Ведь не зря ж я ломом подпоясан,
И закутан в белую метель.
А обут – поземочкой со свистом,
И никто не скажет, что я бос.
А помру – считайте коммунистом
Снег январский, что меня занес.
ГЕРОЙ
Я тоже пил из черной чаши
Безумных планов пустоту.
Меня поддерживали наши;
Меня меняли на мосту
На резидента сигуранцы;
Меня забрасывали в тыл;
Я пионером был, засранцы!
Мне Ленин лампочкой светил!
И посреди подлунных тварей,
Глотая сигаретный дым,
За комсомол и планетарий
Я умер вечно молодым.
…Потом, конечно, жил немало:
Бил экономно, не спеша,
Пока свинцовых слов хватало
В моем тяжелом ПэПэШа.
Не зря боялись европейцы –
Я мог – да и сейчас могу –
Обрить свалявшиеся пейсы
Любому наглому врагу.
А днесь стою на полустанке,
Жду электричку в никуда,
И застит зрение засранке
Моя геройская звезда.
НОША
Звонкий нож - любовь моя, услада
В горечи, печали и тоске.
Ничего мне, бедному, не надо -
Нож за пояс, крохи в туеске.
Вот и вся моя простая ноша .
А как будет враг одолевать -
Прибегут и Саша и Алеша
За меня, бедняжку, воевать.
Отомстят за всю мою обиду,
Отвоюют хлеб да виноград…
Звонкий нож, что я носил для виду,
В чудище косматое вонзят.
ВОТ…
Вот родина моя – в полночном храме,
В горячем хлебе и в воде проточной,
Вот вся она – пейзаж в оконной раме,
Сырой сугроб на улице Восточной.
Вот жизнь моя – то крик, то лепет детский,
Шаг за порог под благовест стеклянный,
Да три вокзала – Курский, Павелецкий
И безымянный…
НОЧНАЯ ЗАВИСТЬ
Остаток жизни тянется как выстрел,
Душа парит над городом, как дым…
Устав от лет и дней, я стал завистлив,
Завидую богатым, молодым…
Завидую всем-всем, кто ходит рядом,
Их поступи, что мерна и легка,
Завидую вон тем, ползущим гадам,
И тем, что воспарили в облака…
Завидую прохожим и приезжим,
Поводырям - и тем, кого ведут,
Завидую всем будущим и прежним,
И всем, кто вовсе не родится тут…
НОЧНЫЕ НОВОСТИ
Ночь катится шаром. Под хруст костей
Слюною брызжет служба новостей…
Враг на экране, враг уже повсюду,
Он во дворе скулит среди собак,
Он во дворце примеривает фрак
И водку плещет в царскую посуду.
Сейчас он выйдет вон из тех ворот,
Дыхнет едва – и дерево умрет,
Заикой станет бедная сиротка,
Застрелится у гроба караул,
Ощерится кинжалами аул,
Прольется кровь, и кровью станет водка…
Отделятся: от Марса Колыма,
Душа – от тела, тело – от ума;
Взорвутся терминалы в Эмиратах;
Падет звезда; свихнется конвоир…
Я выключаю этот странный мир,
Где места нет для нас – святых, проклятых…
ВВ
(стихи Январцева из романа «Ледяная страна»)
Видно, вовсе я не был мальчиком.
Все забыто, как пьяный сон.
Я вознесся теперь автоматчиком
над одной из сибирских зон.
Малой властью, но полной мерою
наделил нас отец-командир.
Днем на мушке держу все серое,
ночью - целюсь в преступный мир.
Ох, вздремнуть бы в ночную порушку -
Пусть приснится родимый дом...
Да боюсь, как бы в спину «пёрышко»
не вонзилось смертельным льдом.
Воля вольная точит финочку,
горе горькое спит в бреду.
Снится мне, что бегу по зимничку,
Замерзаю на хватком льду.
И сбежал бы лесной порошею,
Пусть согреет меня она,
Словно женщина нехорошая,
Ледяная моя страна…
НОЧНОЙ ПУТЕВОДИТЕЛЬ
Чернильницей упала мгла
На черепицы, купола,
На шляпу из велюра;
А шляпу носит фарисей,
И правды нет на тверди сей,
Но есть литература…
Прохладно, как в полупальто,
И все вокруг не то, не то.
Тряпичный мир воспет Барто,
Спасибо ей за это.
А жизнь отводит жалкий путь:
Томить тоской чужую грудь,
И в странном городе тонуть
От Химок до рассвета.
Любимая, не плачь, не верь –
Ночь вовсе не палач, а зверь,
Всего лишь зверь домашний,
Животное по кличке Мгла,
Звезда во лбу и два крыла
Над Сухаревой башней.
А как у Красных у Ворот
Слепое утро настает
Для всех бездомных новых
Рабов семи Садовых.
А у заставы Ильича
Такое брякнешь сгоряча
Согражданам лояльным,
Сухим континентальным,
Что ночь, как пес сторожевой,
Тряхнет собачьей головой
И воет в лихоманке
До самой до Лубянки…
ПОХОДНАЯ ЖИЗНЬ ТРОФИМОВА
Памяти Сережи Евсеева
Болеет сердце. Я здоров, как бык.
Молчит душа, свирепствует свобода.
Я прочитал семьсот священных книг,
когда, как все, вернулся из похода.
А что ждало ушедшего в поход?
Пещера ли без дна? Даль океана?
Зачем вы мне заглядывали в рот,
которым я дышал легко и пьяно?
Не суждено осỳжденным кричать,
а я иду, во всем подозреваем, -
не стоило, товарищ, руку жать,
ведь мы друзей руками убиваем.
Что ждет тебя-меня, везущих груз
через Баграм, погрязший в мести мерзкой?
Неужто не отметится Союз
за нас, убогих, честью офицерской?
Пока ты, гад, раскуривал косяк
и плакался в жилетку всякой мрази,
наш экипаж клепал отбитый трак
и жизнь свою выталкивал из грязи...
Ну что ж, прости... Тебя не ждет никто.
За перевалом нет библиотеки,
и не спасет тебя стишок Барто
О мячиках, что наполняют реки.
Там ждет тебя, водитель, путь зверей
под перезвон нетронутых копилок.
Тебя спасет начитанный еврей
В ковчеге из прессованных опилок…
Куда бы ты не выполз - быть беде.
Кровь - оправданье, но твоя - едва ли....
И те, что задыхались в БМД,
Не зря тебя так часто поминали.
На черном, знали, черное - видней;
Они теперь белее серафимов.
Куда уполз, как змей, из-под огней
Боец несостоявшийся Трофимов?
Там ждут тебя тюремные клопы
С бойцами вологодского конвоя,
Картины мира на телах толпы,
И шепоток густой заместо воя.
А тот, кто за тебя ушел в поход,
вчера воскрес и найден на покосе;
Живым железо - яблочный компот,
а тот, кто мертв - и не родился вовсе...
Убитым не поможет айкидо,
Живым не быть играющему в прятки.
Хотел быть после, а остался до,
Мечтал в моря, а сел, как все, за взятки….
Все зря... не зря... Весь мир у наших ног,
и боль, и страх, и пьяная отвага,
Всё знать дано... но отличает Бог
кресты от звезд, и грека от варяга.
Что ждет тебя? Кто бил тебя под дых?
Досталась ли тебе любимых жалость?
Немного нас осталось, золотых.
Серебряных - и вовсе не осталось.
ЧУДЕСНЫЙ МИР
Белый свет уж не мил, и закон не указ;
Что мне эта ржаная свобода?
Коли солнце не спалит, так вышибет глаз
Корифей високосного года…
И за что мне такая чудная напасть -
Жить и жить посреди, а не справа?
Долго длится проезд, и не держится власть,
И суставами щелкает слава.
Что же делать, убившему столько своих
И убитому трижды - своими?
Сколько раз призывал я друзей и святых,
А остался с одними святыми.
Велика ты, Россия, да негде присесть.
Всюду холодно, голодно, голо.
Вместо имени шлейф, вместо лирики - жесть,
И трава не растет для футбола.
Мнит синоптик себя… да Бог ведает, кем,
Может, даже самим Даниилом….
Только ветер-то, ветер-то - он не из схем,
А все больше по нашим могилам…
И чудес я не жду, ни к чему они мне.
Если что-нибудь вдруг и случится,
То уж точно не всадник на бледном коне -
Конь в пальто костылем постучится.
Я ПЬЮ
Я пью за тех, кто нам дырявит лодки,
стоящие у черных берегов.
За женщин, умирающих от водки,
за реки, разводящие врагов.
За эти магазинчики ночные,
за эти фонари без всяких ватт,
за эти наши взгляды ледяные,
за то, что я и в этом виноват.
Я пью за то, чтоб было больше снега,
Чтоб ветер стих, и ночь была легка,
чтоб сам я не остался без ночлега
и не упал спиною в облака;
Я пью за вас, сподвижники и други,
за то, чтоб вас не вынесло на свет,
чтоб занесли вас золотые вьюги
на весь остаток уходящих лет.
Я пью за тех, чей шаг всегда неровен,
Зато струной натянут каждый слог;
я пью за то, в чем я навек виновен,
и чем оправдан, может быть, дай Бог...
Шмон длился три часа. Изъяли, суки,
Часы «Победа», галстук и шнурок,
Чтоб кольца снять – ножом пилили руки,
И вытирали кровь о свитерок.
Изъяли все, что падало со звоном,
Все, что горело и давало свет,
Все то, что поднималось над законом,
Над миром, где, казалось, Бога нет…
Изъяли все, что истинным считалось,
И я взмолился: «Упаси, Господь,
Чтоб не нашли заточенную жалость
И милости надкусанный ломоть».
БЕЛАЯ РУБАХА
Зачем, скажи, мне белая рубаха?
В таких идут на смерть, отринув страх;
В таких рубахах, брат, играют Баха,
А не сидят за картами в Крестах.
Пора менять свободное обличье
На черный чай, на сигаретный дым,
Пора сдирать овечье, резать птичье,
Пора обзаводиться золотым.
Пора точить стальное втихомолку -
Под скрип зубов, под крики из ночей.
Пора отдать без спора волчье – волку,
А человечье – своре сволочей.
Пора искать надежную дорогу
Туда, на волю – Родину, сиречь…
Пора отдать вон то, святое, Богу,
А это, в пятнах, - незаметно сжечь.
Пора идти, не предаваясь страху,
На острый взгляд и на тупой оскал;
Ведь для чего-то белую рубаху
Я в этом черном мире отыскал?
УСТАЛОСТЬ
Я устал от верности словам,
От любви, свершившейся как смерть,
Я устал идти по головам,
Презирая травяную твердь.
Я устал от голода и тьмы,
Беспросветной как любовь, как страх…
Я устал держать святое «мы»
Сигареткой в собственных устах.
Я устал кричать во все концы,
Собирать безликую толпу.
Я устал - так устают жнецы
Убивать собратьев по серпу.
Я устал от города-дыры,
От дорог и от звериных троп;
Я, как волхв, тащу свои дары,
Волчьей мордой падая в сугроб.
Я устал от всех ремней и пут,
Что растерли плечи до костей.
Я устал – так дети устают
Ненавидеть остальных детей.
Два письма Январцева Сугробову
(из романа «ЛЕДЯНАЯ СТРАНА»)
1.
Друг мой, Сугробов, пишу издалёка,
Здесь вечное лето.
Здесь нам, как позорным волкам, одиноко…
Читал ли ты Фета?
Здесь времени нету, и слиты едино
И звезды, и росы…
Читал ли ты Блока? Ведь Катьку-б…
Убили матросы.
И многих они убивали штыками,
Но нас не посмели.
А помнишь, как небо - вздохнет облаками -
И дремлет в метели?
И мы, как бродяги, бредем гололедом -
Ничто нам не любо.
А помнишь, когда-то я пьяным уродам
Читал Сологуба?
Вот так-то, Сугробов… Ошиблись мы где-то,
Не то мы читали…
Учились, наверное, зря мы у Фета,
По Блоку вздыхали.
Идем спотыкаясь, не зная ночлега,
О Боге – ни слова…
Здесь вечное лето, а мы-то из снега,
Птенцы Гумилева…
И где-то далёко - окраина града,
Сторонка родная,
Родная, Сугробов, страна снегопада,
Земля ледяная.
2.
Вот так, Сугробов… Кончилась зима...
Сошла с ума проклятая природа,
Пустеют в марте наши закрома -
Ни хлеба там, ни бражки… Год от года
Какой-то хлыщ бомбит все веселей
Рабочего, колхозника, поэта…
Я в феврале не досчитался дней -
И в ночь всю ночь палил из пистолета.
Уж лучше бы опять - снега, снега
Засыпали до крыш и душ округу;
В тебе, Сугробов, вижу я врага,
Но будешь замерзать – подам как другу
Ладонь свою – в ней вечное тепло,
Она двенадцать женщин обнимала,
Я вытащу тебя, снегам назло,
Из самого смертельного провала…
Ты не умрешь нигде и никогда,
Ты не исчезнешь тенью между черни,
Не пропадешь меж пил и пней труда,
Под солнцем дней или во тьме вечерней...
Давай, Сугробов, в мире ледяном
Останемся до ангельского зова,
И думать будем только об одном,
А прочее, видать, не стоит слова…
Не скажем никогда и никому –
Куда несло нас в мировом угаре,
В какую мы заглядывали тьму,
Откуда мы возникли, Божьи твари…
МИР НЕ ТАК УЖ ТЕМЕН
Мир не так уж темен, как казалось…
Ночь не смерть; усердствует свеча;
Сединою выстрадана жалость
На висках пропойцы-палача;
Женщина моя на все готова;
Дом стоит, стихает снегопад,
И посредством истинного слова
Как всегда, преобразился гад.
Этот мир уж очень, очень светел,
Не видать звезды или огня,
Я боюсь, что ангел не заметил
Вот такого, светлого меня…
Мир не темен, тьма внутри и сбоку,
Посвети мне, я сойду во тьму,
Шаткие ступени – это к Богу,
И обледеневшие - к Нему;
Я сойду – там свет уже не нужен,
Ты свети, а я иду, иду,
Падаю, лечу, обезоружен
И подхвачен прямо на ходу…
ИВАН
Махнул Иван через препоны,
Как будто Брумель в цвете лет.
Увы, проспали солдафоны
Его рекордный пируэт.
Преодолел предзонник мира,
Упал в безбрежные снега,
И отнялась у конвоира
Его опорная нога.
Беглец пронесся, к небу ближе,
В сияньи всех прожекторов.
Его стремительные лыжи
Коснулись вскользь иных миров.
Но в стыке времени и снега,
В трясине блата и болот,
Бойцы вэвэ и звезды неба
Ивана взяли в оборот.
Бойцы неслись на лыжах вострых,
Мела пурга по склонам лет,
И замирал весь мир в трех соснах
Когда созвездья брали след.
Они его свалили разом
На рубеже добра и зла.
Не мог ответить личный разум
За коллективного козла.
Его метелили всем взводом,
Мелькали в звездах сапоги.
Уж поглумились над народом
Отдельно взятые враги!
Его втоптали в снег пушистый
На перекрестке всех времен,
И хохотали, как фашисты,
Бойцы Стрелец и Скорпион.
ПУТЬ
Мой путь далек, и снег мой бел,
Как черновик…
Я шел туда, куда хотел,
Меж сосен, книг,
Меж зданий разных: дом, дворец,
Темница, клуб,
И телом был я – молодец,
Душою – глуп…
И в чуждом городе, где дым
И скрип колес,
Мечтал погибнуть молодым
Без лишних слез;
Хотел исчезнуть, выйти прочь,
На все махнуть;
На плечи плащ, на очи – ночь:
Далек мой путь…
Никто за мной не шел, не пел,
Не плакал вслед,
Я шел туда, куда хотел,
На стыд и свет;
На огонек, на плеск весла,
На блеск пера,
На визг ликующего зла,
На зов добра…
МИР ЛЕТЯЩИХ
Длился день, как бездна. Я упал,
Я летел в неведомое «нет».
Кто-то крикнул сверху: «Кончен бал!»
«Неизвестно…» – я шептал в ответ.
Вот уж пронеслись труды, дела,
Мягкие постели, нар ряды,
Кремль, Адмиралтейская игла;
Промелькнуло имечко – Берды.
Женщины в нарядных кружевах
С легкостью парили в вышине –
Я летел в оковах и в словах,
Не до женщин нынче было мне…
Падал я, как падают слепцы
С шатких крыш, с невидимых краёв.
Падал я, как падают птенцы,
Думая, что лучше нет миров,
Чем вот этот, вольный и пустой,
Мир летящих и тяжелых тел…
Как и все, я грезил высотой,
Как и все, упал, а не взлетел…
ЗЛОЕ
Хорошо бы, брат, тяжелой пулей
Подсластить наш горький разговор,
Растревожить этот б…ский улей,
Где в бояре метит польский вор.
Мир, как морг, пропах лежалым мясом.
Выйду вон, сшибая дверь с петель –
Ведь не зря ж я ломом подпоясан,
И закутан в белую метель.
А обут – поземочкой со свистом,
И никто не скажет, что я бос.
А помру – считайте коммунистом
Снег январский, что меня занес.
ГЕРОЙ
Я тоже пил из черной чаши
Безумных планов пустоту.
Меня поддерживали наши;
Меня меняли на мосту
На резидента сигуранцы;
Меня забрасывали в тыл;
Я пионером был, засранцы!
Мне Ленин лампочкой светил!
И посреди подлунных тварей,
Глотая сигаретный дым,
За комсомол и планетарий
Я умер вечно молодым.
…Потом, конечно, жил немало:
Бил экономно, не спеша,
Пока свинцовых слов хватало
В моем тяжелом ПэПэШа.
Не зря боялись европейцы –
Я мог – да и сейчас могу –
Обрить свалявшиеся пейсы
Любому наглому врагу.
А днесь стою на полустанке,
Жду электричку в никуда,
И застит зрение засранке
Моя геройская звезда.
НОША
Звонкий нож - любовь моя, услада
В горечи, печали и тоске.
Ничего мне, бедному, не надо -
Нож за пояс, крохи в туеске.
Вот и вся моя простая ноша .
А как будет враг одолевать -
Прибегут и Саша и Алеша
За меня, бедняжку, воевать.
Отомстят за всю мою обиду,
Отвоюют хлеб да виноград…
Звонкий нож, что я носил для виду,
В чудище косматое вонзят.
ВОТ…
Вот родина моя – в полночном храме,
В горячем хлебе и в воде проточной,
Вот вся она – пейзаж в оконной раме,
Сырой сугроб на улице Восточной.
Вот жизнь моя – то крик, то лепет детский,
Шаг за порог под благовест стеклянный,
Да три вокзала – Курский, Павелецкий
И безымянный…
НОЧНАЯ ЗАВИСТЬ
Остаток жизни тянется как выстрел,
Душа парит над городом, как дым…
Устав от лет и дней, я стал завистлив,
Завидую богатым, молодым…
Завидую всем-всем, кто ходит рядом,
Их поступи, что мерна и легка,
Завидую вон тем, ползущим гадам,
И тем, что воспарили в облака…
Завидую прохожим и приезжим,
Поводырям - и тем, кого ведут,
Завидую всем будущим и прежним,
И всем, кто вовсе не родится тут…
НОЧНЫЕ НОВОСТИ
Ночь катится шаром. Под хруст костей
Слюною брызжет служба новостей…
Враг на экране, враг уже повсюду,
Он во дворе скулит среди собак,
Он во дворце примеривает фрак
И водку плещет в царскую посуду.
Сейчас он выйдет вон из тех ворот,
Дыхнет едва – и дерево умрет,
Заикой станет бедная сиротка,
Застрелится у гроба караул,
Ощерится кинжалами аул,
Прольется кровь, и кровью станет водка…
Отделятся: от Марса Колыма,
Душа – от тела, тело – от ума;
Взорвутся терминалы в Эмиратах;
Падет звезда; свихнется конвоир…
Я выключаю этот странный мир,
Где места нет для нас – святых, проклятых…
ВВ
(стихи Январцева из романа «Ледяная страна»)
Видно, вовсе я не был мальчиком.
Все забыто, как пьяный сон.
Я вознесся теперь автоматчиком
над одной из сибирских зон.
Малой властью, но полной мерою
наделил нас отец-командир.
Днем на мушке держу все серое,
ночью - целюсь в преступный мир.
Ох, вздремнуть бы в ночную порушку -
Пусть приснится родимый дом...
Да боюсь, как бы в спину «пёрышко»
не вонзилось смертельным льдом.
Воля вольная точит финочку,
горе горькое спит в бреду.
Снится мне, что бегу по зимничку,
Замерзаю на хватком льду.
И сбежал бы лесной порошею,
Пусть согреет меня она,
Словно женщина нехорошая,
Ледяная моя страна…
НОЧНОЙ ПУТЕВОДИТЕЛЬ
Чернильницей упала мгла
На черепицы, купола,
На шляпу из велюра;
А шляпу носит фарисей,
И правды нет на тверди сей,
Но есть литература…
Прохладно, как в полупальто,
И все вокруг не то, не то.
Тряпичный мир воспет Барто,
Спасибо ей за это.
А жизнь отводит жалкий путь:
Томить тоской чужую грудь,
И в странном городе тонуть
От Химок до рассвета.
Любимая, не плачь, не верь –
Ночь вовсе не палач, а зверь,
Всего лишь зверь домашний,
Животное по кличке Мгла,
Звезда во лбу и два крыла
Над Сухаревой башней.
А как у Красных у Ворот
Слепое утро настает
Для всех бездомных новых
Рабов семи Садовых.
А у заставы Ильича
Такое брякнешь сгоряча
Согражданам лояльным,
Сухим континентальным,
Что ночь, как пес сторожевой,
Тряхнет собачьей головой
И воет в лихоманке
До самой до Лубянки…
ПОХОДНАЯ ЖИЗНЬ ТРОФИМОВА
Памяти Сережи Евсеева
Болеет сердце. Я здоров, как бык.
Молчит душа, свирепствует свобода.
Я прочитал семьсот священных книг,
когда, как все, вернулся из похода.
А что ждало ушедшего в поход?
Пещера ли без дна? Даль океана?
Зачем вы мне заглядывали в рот,
которым я дышал легко и пьяно?
Не суждено осỳжденным кричать,
а я иду, во всем подозреваем, -
не стоило, товарищ, руку жать,
ведь мы друзей руками убиваем.
Что ждет тебя-меня, везущих груз
через Баграм, погрязший в мести мерзкой?
Неужто не отметится Союз
за нас, убогих, честью офицерской?
Пока ты, гад, раскуривал косяк
и плакался в жилетку всякой мрази,
наш экипаж клепал отбитый трак
и жизнь свою выталкивал из грязи...
Ну что ж, прости... Тебя не ждет никто.
За перевалом нет библиотеки,
и не спасет тебя стишок Барто
О мячиках, что наполняют реки.
Там ждет тебя, водитель, путь зверей
под перезвон нетронутых копилок.
Тебя спасет начитанный еврей
В ковчеге из прессованных опилок…
Куда бы ты не выполз - быть беде.
Кровь - оправданье, но твоя - едва ли....
И те, что задыхались в БМД,
Не зря тебя так часто поминали.
На черном, знали, черное - видней;
Они теперь белее серафимов.
Куда уполз, как змей, из-под огней
Боец несостоявшийся Трофимов?
Там ждут тебя тюремные клопы
С бойцами вологодского конвоя,
Картины мира на телах толпы,
И шепоток густой заместо воя.
А тот, кто за тебя ушел в поход,
вчера воскрес и найден на покосе;
Живым железо - яблочный компот,
а тот, кто мертв - и не родился вовсе...
Убитым не поможет айкидо,
Живым не быть играющему в прятки.
Хотел быть после, а остался до,
Мечтал в моря, а сел, как все, за взятки….
Все зря... не зря... Весь мир у наших ног,
и боль, и страх, и пьяная отвага,
Всё знать дано... но отличает Бог
кресты от звезд, и грека от варяга.
Что ждет тебя? Кто бил тебя под дых?
Досталась ли тебе любимых жалость?
Немного нас осталось, золотых.
Серебряных - и вовсе не осталось.
ЧУДЕСНЫЙ МИР
Белый свет уж не мил, и закон не указ;
Что мне эта ржаная свобода?
Коли солнце не спалит, так вышибет глаз
Корифей високосного года…
И за что мне такая чудная напасть -
Жить и жить посреди, а не справа?
Долго длится проезд, и не держится власть,
И суставами щелкает слава.
Что же делать, убившему столько своих
И убитому трижды - своими?
Сколько раз призывал я друзей и святых,
А остался с одними святыми.
Велика ты, Россия, да негде присесть.
Всюду холодно, голодно, голо.
Вместо имени шлейф, вместо лирики - жесть,
И трава не растет для футбола.
Мнит синоптик себя… да Бог ведает, кем,
Может, даже самим Даниилом….
Только ветер-то, ветер-то - он не из схем,
А все больше по нашим могилам…
И чудес я не жду, ни к чему они мне.
Если что-нибудь вдруг и случится,
То уж точно не всадник на бледном коне -
Конь в пальто костылем постучится.
Я ПЬЮ
Я пью за тех, кто нам дырявит лодки,
стоящие у черных берегов.
За женщин, умирающих от водки,
за реки, разводящие врагов.
За эти магазинчики ночные,
за эти фонари без всяких ватт,
за эти наши взгляды ледяные,
за то, что я и в этом виноват.
Я пью за то, чтоб было больше снега,
Чтоб ветер стих, и ночь была легка,
чтоб сам я не остался без ночлега
и не упал спиною в облака;
Я пью за вас, сподвижники и други,
за то, чтоб вас не вынесло на свет,
чтоб занесли вас золотые вьюги
на весь остаток уходящих лет.
Я пью за тех, чей шаг всегда неровен,
Зато струной натянут каждый слог;
я пью за то, в чем я навек виновен,
и чем оправдан, может быть, дай Бог...
Комментариев нет:
Отправить комментарий